Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже

Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже, шесть лет назад, я в благодушном настроении прогуливался по какой-то гринвичской авеню, где растут зрелые каштаны и поддельные апельсиновые деревья. Эти дома времен Регентства числятся среди самой дорогой недвижимости Лондона, но если вам, дорогой Читатель, случится унаследовать один из них, продайте его, не живите в нем. Подобные здания таят некую темную магию, сводящую их владельцев с ума. Один из тех, кто стал их жертвой, бывший начальник полиции Родезии, в тот вечер, о котором идет речь, выписал мне чек, кругленький, как и он сам, чтобы я отредактировал и напечатал Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже его автобиографию. Мое благодушное состояние возникло отчасти благодаря этому чеку, отчасти благодаря шабли 1983 года из виноградника Дюрюзуа, магическому снадобью, растворяющему наши несметные трагедии, обращая их в простые недоразумения.

Ко мне, словно растягивая рыболовную сеть по всей ширине тротуара, приближалась троица юниц, выряженных на манер проститутки Барби. Я ступил на мостовую, чтобы избежать столкновения. Но когда мы поравнялись, они сорвали со своих бурых эскимо обертки и просто побросали на землю. Мое чувство благополучия было покороблено. Ведь напротив стояла урна! Возмущенный гражданин Тим Кавендиш воскликнул, обращаясь к своим смертельным обидчицам:

— Знаете, вам бы надо их поднять!

Глянув мне в спину, одна Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже из них фыркнула:

— А чо ты буишь с ними делать?

Чертовы обезьяны!

— У меня нет ни малейшего намерения делать с ними хоть что-либо, — заметил я через плечо, — я просто сказал, что вам…

Тут колени мои подогнулись, и по щеке меня хрястнула мостовая, встряхнув раннее воспоминание о происшествии с трехколесным велосипедом, которое занимало меня, пока боль не стерла всего, что не было болью. Острое колено вмяло мое лицо в лиственный перегной.

Я ощутил вкус крови. Мое шестидесяти-с-чем-то-летнее запястье было задрано назад под углом в девяносто градусов страдания, и браслет моего «Ингерсолл солар» расстегнулся. Помню импровизированный Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже коллаж из непристойностей старинных и современных, но, прежде чем эти проныры добрались до моего бумажника, колокольчики фургона с мороженым, игравшие «Девушку из Ипанемы»,[118]заставили налетчиц броситься врассыпную — они разбежались, как вампирши за минуту до рассвета.

— И ты на них не заявил? Вот олух! — сказала мадам X. на следующее утро, посыпая искусственным сахаром отруби — свой завтрак. — Ради бога, позвони в полицию. Чего ты ждешь? Следы-то простынут.

Увы, я уже приукрасил правду и сказал ей, что ограбили меня пятеро здоровяков с выбритыми на черепах свастиками. Как мог я теперь подать заявление о том, что со мной без всяких усилий разделались три неполовозрелые Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже пигалицы-сладкоежки? Чего доброго, парни в синей форме подавятся своими бисквитными пингвинчиками. Нет, мое ограбление не прибавилось к нашей национальной криминальной статистике, всегда с такой готовностью пополняющейся. Не будь мои похищенные часики, мой «Ингерсолл», любовным подарком из более солнечной эры нашего брака, ныне арктического, я вообще промолчал бы об инциденте.



Так о чем, бишь, я?

Странно, с какой легкостью в моем возрасте приходят в голову истории не по теме.

Нет, это не странно, это до чертиков страшно. Я собирался начать рассказ с Дермота Хоггинса. Вот в чем проблема, когда пишешь мемуары от руки. Невозможно изменить уже написанное, не напортачив Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже еще больше.

* * *

Видите ли, я был редактором Дермота «Кастета» Хоггинса, а не его психиатром или чертовым астрологом, так что откуда мог я знать, что было уготовано сэру Феликсу Финчу в ту злосчастную ночь? Сэр Феликс Финч, министр культуры и диктатор в «Трафальгарском книжном обозрении», как сиял он в небесах масс-медиа, как прекрасно он виден невооруженным глазом даже теперь, годом позже! Потребители таблоидов читали обо всем этом на первой странице; читатели широкополосных газет позволили убежать своей овсянке, когда по «Радио-4» сообщили, кто упал и как. В этом птичнике со стервятниками и синичками — «обозревателями» — сначала прощебетали дань памяти Ушедшему Королю Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже Искусств, а потом и вообще стали его превозносить.

В отличие от них я до сих пор сохранял горделивое молчание. Должен, однако, предупредить занятого читателя, что послеобеденное мятное полоскание Феликса Финча — всего лишь аперитив для моих собственных страданий. Меня, если вам угодно, больше занимает Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Ну что ж, вот и оно, хлесткое название.

То был вечер вручения Лимонной премии,[119]в «Звездном баре Джейка», пышное повторное открытие которого состоялось на верхнем этаже здания в Бейсуотере заодно с садом, устроенным на крыше для вящего великолепия. Вся чертова цепочка издательской системы пищеварения поднялась в воздух и взгромоздилась у Джейка. Одержимые Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже писатели, творцы знаменитостей, свита, недоедающие книготорговцы, свора щелкоперов и фотографов, которые воспринимают фразу «Чтоб ты сдох!» как «Премного благодарен!». Позвольте мне заклеить скотчем рот коварному слушку, намекающему на то, что приглашение Дермота было-де моих рук делом; о да, Тимоти Кавендиш знал, что его автор вожделеет высокопробной мести, а следовательно, вся трагедия была рекламным трюком. Вздор, измышления завистливых конкурентов! Никто до сих пор так и не признался в том, что послал приглашение Дермоту Хоггинсу, да и теперь трудно на это рассчитывать.

Так или иначе, был объявлен победитель, и все мы знаем, кто получил тогда премию в пятьдесят тонн. Меня развезло Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже. Прожженный Джон познакомил меня с коктейлем под названием «ЦУП[120]— майору Тому».[121]Стрела времени превратилась в бумеранг, а майоров у меня стало столько, что я сбился со счета. Джазовый секстет наяривал румбу. Я вышел на балкон, чтобы подышать, и слышал доносившийся изнутри гомон. Литературный Лондон в действии напомнил мне высказывание Гиббона об эпохе Антонинов: «Облако критиков, компиляторов, комментаторов омрачило чело образования, и за упадком гения вскоре последовало развращение вкуса».

Дермот нашел меня с неумолимостью дурной вести. Позвольте мне повториться: нежданная встреча с Папой Пием XIII[122]изумила бы меня меньше. Собственно, Его Непогрешимость вписался бы туда лучше — мой мятежный Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже автор поверх шоколадной рубашки с галстуком на резинке напялил банановый костюм. Мне вряд ли требуется напоминать любопытному читателю, что «Удару кастетом» еще только предстояло взять книжный мир штурмом. Ему еще только предстояло поступить в книжные магазины, если не считать лавки премудрого Джона Сэндоу в Челси и этого злополучного газетного киоска, сначала еврейского, затем сикхского, а ныне эритрейского, что расположен в Ист-Энде, в приходе братьев Хоггинсов. В самом деле, Дермот жаждал обсудить в саду на крыше именно вопросы рекламы и распространения.

В сотый раз объяснил я ему, что книгоиздательские учреждения, подобные нашему, просто не могут разбрасываться деньгами на причудливые каталоги Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже и разнузданно-роскошные уик-энды, во всех смыслах спаивающие авторов и книготорговцев в одну команду. Я объяснил, опять-таки не впервые, что мои авторы черпают чувство исполненного долга, даря свои прекрасно переплетенные тома друзьям, близким и потомству. Я, в незнамо который раз, объяснил, что рынок гангстерских воспоминаний перенасыщен — и что даже «Моби Дик» при жизни Мелвилла с треском провалился… хотя, конечно, я не пустил в действие именно этот глагол.

— Твой мемуар по-настоящему занимателен, — заверил я его. — Дай ему время.

Дермот, в пьяной печали, глухой к доводам разума, глядел поверх перил.

— Все эти трубы. Долгонько падать.

Эту угрозу я Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже счел чисто умозрительной.

— Успокойся.

— Когда я был маленьким, мама водила меня на «Мэри Поппинс». Там на крышах трубочисты танцуют. И по видео она это крутит. Снова и снова. В своем доме для престарелых.

— Я помню, когда это появилось на экранах. Застал то время.

— Так-так. — Дермот нахмурился и через французское окно ткнул внутрь бара. — Это кто?

— Кто — кто?

— Этот, в галстуке-бабочке, который болтает с той грудастой, в диадеме.

— Учредитель премии, Феликс… э-э, Феликс как, бишь, его?

— Е****й Феликс Финч! Этот п****, который наехал на мою книгу в своем е****м сутенерском журнальчике?

— Это была не лучшая Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже рецензия на твою книгу, но…

— Это была единственная е****я рецензия!

— На самом деле не такая уж скверная…

— Да? «Неудачливые рассказчики небылиц вроде мистера Хоггинса мешают развитию современной литературы, как неумелые водители мешают движению на дорогах». Замечал, что эти типы норовят вставить «мистер», прежде чем всадить нож? «Мистеру Хоггинсу следовало бы извиниться перед деревьями, срубленными ради его непомерно раздутого «авто-био-романа». Четыреста блестящих поддельным светом страниц испускают дух в концовке настолько плоской и бессмысленной, что в это просто невозможно поверить».

— Успокойся, Дермот, «Трафальгар» все равно никто не читает.

— Тпру. — Мой автор ухватил за воротник какого-то Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже официанта. — Слыхал о «Трафальгарском книжном обозрении»?

— О «ТКО»? Конечно, — отозвался официант c восточноевропейским акцентом. — На моем факультете все им божатся, там самые продвинутые рецензенты.

Дермот швырнул свой стакан через перила.

— Да ладно, что такое рецензент? — стал я его урезонивать. — Тот, кто читает быстро, судит заносчиво, но в суть дела никогда не вникает и…

Джазовый секстет отыграл свой номер, и Дермот оставил мою фразу висеть в воздухе. Я был достаточно пьян, чтобы разориться на такси, и собирался уходить, когда он возгласом этакого уличного разносчика с кокнийским выговором заставил замолчать все собрание:

— Леди и джентльмены из жюри! Прошу вашего внимания!

Да Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже сохранят нас святые угодники, Дермот стучал друг о друга двумя подносами.

— Сегодня у нас имеется дополнительная награда, дорогие книголюбы! — проревел он. Не обращая внимания на смешки и «уууууу!», он достал из кармана пиджака конверт, открыл его и стал делать вид, что читает: — «Награда. Самому. Выдающемуся. Литературному. Критику». — Кто-то из-за слушателей продолжал на него смотреть, передразнивая его и задирая, другие в смущении отворачивались. — Конкуренция была ожесточенной, но члены жюри единогласно выбрали Его Императорское Величество «Трафальгарского книжного обозрения», мистера — прошу про сени я, сэра — Феликса Финча, ков аль эра орд и на Брит ан скуй Им прерии, ком Андорра Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже!

Любители пошуметь сгрудились. «Браво, Феликс! Браво!» Финч не был бы критиком, если бы не любил незаслуженного внимания. Он, несомненно, уже сочинял в уме изложение этого дела для своей колонки в «Санди таймc», которая называлась «Финтами Финча». Дермот, со своей стороны, был сама искренность и приветливость.

— Интересно, что может быть моей наградой? — самодовольно улыбаясь, проговорил Финч, когда утихли аплодисменты. — Надписанный экземпляр еще не разорванного в клочки «Удара кастетом»? Таких, должно быть, немного осталось! — Прихвостни Финча хором заулюлюкали и зареготали, подзадоривая своего главаря. — Или я выиграл бесплатный полет в какую-нибудь латиноамериканскую страну с дырявыми договорами об экстрадиции?

— Да, милый, — подмигнул ему Дермот, — бесплатный Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже полет — это именно то, что ты выиграл! Совершенно бесплатный, совершенно свободный.

Мой автор ухватил Фита за лацканы, опрокинулся на спину, погрузил свои ноги в объемистую его поясницу и, подобно дзюдоисту, запустил эту менее долговечную, чем сознавало большинство, фигуру медиа-мира в ночное небо! Высоко, намного выше анютиных глазок, высаженных вдоль перил балкона.

Вопль — и жизнь — Финча оборвались на гофрированном металле двенадцатью этажами ниже. Чья-то выпивка пролилась на ковер.

Дермот «Кастет» Хоггинс отряхнул свои лацканы, нагнулся над балконом и прокричал:

— Ну и кто же теперь испустил дух в концовке настолько плоской и бессмысленной, что в это просто невозможно поверить Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже?!!

Онемевшая толпа расступалась, когда убийца направился к столу с закусками. Позже некоторые свидетели вспоминали о некоем темном ореоле. Он выбрал бельгийский крекер, украшенный бискайскими анчоусами и петрушкой с кунжутовым маслом.

Чувства толпы нахлынули обратно. Зажатые носы, причитания, паническая топотня к лестнице. И — самый невообразимый тарарам! Мои мысли? Честно? Ужас. Это несомненно. Потрясение? Можете себе представить. Неверие? Естественно. Страх? Не совсем.

Не могу отрицать нарождавшегося ощущения, что у этого трагического оборота наличествует серебряная подкладка. В комнатах моего офиса на Хеймаркете хранились девяносто пять нераспроданных, одетых в оберточную бумагу «Ударов кастетом» Дермота Хоггинса, взволнованных и волнующих воспоминаний того Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже, кому предстояло стать самым прославленным убийцей Британии. У Фрэнка Спрэта — моего стойкого полиграфиста в Севеноксе, которому я задолжал столько денег, что держал беднягу на грани разорения, — все еще имелись печатные пластины, и он готов был запустить машины по первому моему знаку.

В твердых обложках, леди и джентльмены.

По четырнадцать фунтов девяносто девять пенсов за штуку.

Медовый вкус денег!

Будучи опытным редактором, я не одобряю ретроспекций, предзнаменований и прочих премудрых примочек; все они принадлежат восьмидесятым с их диссертациями по теории хаоса и постмодернизму. Я, однако, не извиняюсь за то, что начинаю (возобновляю) собственное повествование со своей версии этого шокирующего дела. Это Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже, видите ли, явилось первым моим благим намерением, вымостившим мою дорогу в Эд, в Эдинбург… точнее, в его захолустные окрестности, где суждено было развернуться моему Страшному Суду. В судьбе моей после Финального Финта Феликса Финча произошла великолепная перемена, которую я и предвидел в тот достопамятный вечер. На ветрах доходчивой и совершенно бесплатной рекламы мой обреченный на провал индюшонок — «Удар кастетом» — воспарил в списках бестселлеров, где и пребывал, а беднягу Дермота тем временем судили, нашли виновным и приговорили к пятнадцати годам строгого режима в тюрьме Уормвуд-Скрабс. Каждый поворот судебного разбирательства занимал весь выпуск девятичасовых новостей. В смерти сэр Феликс из сочащегося Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже самодовольством хлыща, сталинистской хваткой державшего деньги Совета по культуре, на некоторое время превратился в самого — о! — любимого в Британии знатока искусств.

На ступеньках Центрального уголовного суда его вдова сказала репортерам, что приговор к пятнадцати годам «омерзительно мягок», и на следующий же день была запущена кампания «Дермот Хоггинс, сгинь в аду!». Родственники Дермота контратаковали на разнообразных ток-шоу. Снова и снова разбиралась и обдумывалась оскорбительная рецензия Финча, а на втором канале Би-би-си выпустили специальный документальный фильм, в котором интервьюировавшая меня лесбиянка отредактировала мои остроты так, что они совершенно выпали из контекста. Но кому до этого было Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже дело? Горшок с деньгами пузырился — нет, он перекипал через край и озарял всю чертову кухню. Сотрудники «Издательства Кавендиша» — то есть я и миссис Лэтем — не понимали, что такое на нас навалилось. Нам пришлось принять на работу двух наших племянниц (на полставки, конечно, мне совсем не улыбалось быть ограбленным Пенсионным фондом). Оригинальные экземпляры «Удара кастетом» исчезли в течение полутора суток, и Фрэнк Спрэт допечатывал тираж почти ежемесячно. За сорок лет моего участия в издательских играх ничто не приводило нас к такому успеху. Текущие затраты всегда компенсировались за счет автора — отнюдь не за счет действительных чертовых продаж! Однако здесь я имел дело Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже с бестселлером, из тех, что появляются раз в десятилетие. Все так и норовили меня спросить: «Тим, чем ты объясняешь его неудержимый успех?»

«Удар кастетом» — это действительно хорошо написанные, бесстрашно беллетризованные мемуары. Стервятники от культуры обсуждали их социологические подтексты сначала в передачах для полуночников, потом — в выпусках для тех, кто смотрит ТВ за завтраком. Неонацисты покупали «Удар кастетом» из-за разлитого в нем моря насилия. Домохозяйки из Вустершира покупали его, потому что он чертовски хорошо читается. Гомосексуалисты покупали его из чувства племенной солидарности. За четыре месяца тираж перевалил за девяносто тысяч, да, за девяносто тысяч экземпляров, и я, да, все Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже еще толкую об издании в твердой обложке. Сейчас, когда я пишу эти строки, по «Удару» должны снимать художественный фильм. Во время банкета на Франкфуртской книжной ярмарке меня чествовали те, кто до того останавливался в моем присутствии, только чтобы соскрести меня со своих туфель. Одиозный ярлык «издатель тщеславных» сменился на другой, благообразный — «финансист творящих». Перечисления за права на перевод росли как снежный ком, падали, как территории в последнем раунде «Риска». Американские издатели — слава, слава, аллилуйя! — купились на зацепку «попранный-кельт-восстав-покарал-чванного-англосакса», и трансатлантический аукцион вознес первоначальную цену до головокружительных высот. У меня, да, у меня были исключительные права Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже на эту платиновую гусыню, которая не переставала нестись! Деньги хлынули на мои пустые счета, словно Северное море, одолевшее голландские дамбы. Мой «личный банковский консультант», спекуль по имени Элиот Маккласки, прислал мне на Рождество фотографию своего отпрыска, своей мидвичской кукушки.[123]Приматы у дверей «Граучо-клуба» приветствовали меня возгласом: «Приятного вечера, мистер Кавендиш!», вместо прежнего: «Эй, надо, чтобы за вас поручился кто-нибудь из членов клуба!» Когда я объявил, что сам буду готовить выпуск в бумажной обложке, на книжных страницах воскресных приложений появились заметки, в которых «Издательство Кавендиша» изображалось как динамичный, горячий игрок, окруженный облаком одряхлевших надутых гигантов. Я даже Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже попал в «Файненшл таймc».

Удивительно ли, что мы с миссис Лэтем перенапрягались — ну так, чуточку — на бухгалтерском фронте?

Успех отравляет новичков во мгновение ока. Я напечатал себе визитные карточки: «Кавендиш-Редукс, Издательство передовой беллетристики». А что, думал я, почему не торговать публикациями, вместо того чтобы публиковать? Почему не стать тем серьезным издателем, которым меня представляет весь мир?

Увы и ах! Эти изящные маленькие карточки стали красной тряпкой, которой я размахивал перед Быком Судьбы. При первом слухе о том, что Тим Кавендиш пошел в гору, мои саблезубые кредиторы, мурлыча, прискакали ко мне в офис. Как всегда, заниматься гностически-алгебраическими задачами Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже касательно того, что, кому и когда платить, я предоставил своей бесценной миссис Лэтем. Потому-то и получилось, что я не был вполне готов, как умственно, так и финансово, когда явились мои ночные посетители; это случилось примерно через год после Ночи Феликса Финча. Сознаюсь, с тех пор как мадам X. меня оставила (ради чертова дантиста, надо открыть правду, какой бы болезненной она ни была), в моем домицилии[124]в Путни воцарилась Хозяйственная Анархия (оч. хор., тот ублюдок был вдобавок и немцем), так что мой фаянсовый трон долгое время де-факто являлся моим офисным креслом. Под округлым футляром с рулоном туалетной бумаги стоит Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже бутылка приличного коньяка, а дверь я оставляю открытой, чтобы слышать радио с кухни.

В описываемую ночь я отложил в сторону свое постоянное туалетное чтение, «Упадок и разрушение Римской империи», ради всех этих рукописей (несъедобных зеленых помидоров), поступивших в «Кавендиш-Редукс», мое новое стойло для чемпионов. Полагаю, было около одиннадцати, когда я услышал, что кто-то налегает на мою входную дверь. Скинхед, задумавший сыграть в грабеж за здорово живешь?

Подвыпивший попрошайка? Ветер?

Дальше было вот что: дверь слетела с чертовых петель! Я думал об Аль-Каеде, думал о шаровой молнии, но нет. По прихожей, казалось, протопала целая команда регбистов Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже, однако вторгшихся было всего трое. (Обратите внимание, на меня всегда нападают втроем.)

— Тимоти Кавендиш, полагаю, — проговорил тот, кто более всех остальных походил на горгулью. — Застукали со спущенными штанами, а?

«Я принимаю с одиннадцати до двух, джентльмены, — сказал бы на моем месте Богарт,[125]— с трехчасовым перерывом на ланч. Будьте любезны покинуть помещение».

Меня хватило лишь на то, чтобы пролопотать:

— Ой! Моя дверь! Моя чертова дверь!

Второй Громила закурил сигарету.

— Мы сегодня навещали Дермота. Он немного огорчен. Да и кто бы не огорчился?

Куски головоломки встали на место. Я же рассыпался на куски.

— Братья Дермота!

(Я все о них знал из книги Дермота Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже. Эдди, Мозза, Джарвис.)

Бедро мне ожег горячий пепел, и я перестал понимать, кто из них что произносит. Это было ожившим триптихом Фрэнсиса Бэкона.[126]

— «Удар кастетом», судя по всему, расходится неплохо.

— В книжной лавке аэропорта целые штабеля.

— Вы должны были хотя бы подозревать, что мы заглянем.

— Человек с вашей деловой хваткой.

Лондонские ирландцы расстраивают меня и в самые лучшие времена.

— Парни, парни, Дермот подписал контракт о передаче авторских прав. Вот, смотрите, это промышленный стандарт, у меня в портфеле имеется копия… — У меня и в самом деле имелся под рукой этот документ. — Пункт восемнадцать, об авторских правах… означает Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже, что «Удар кастетом» законно, является… э-э… — С трусами, спущенными до лодыжек, излагать было нелегко. — Э-э, является законной собственностью «Издательства Кавендиша».

Джарвис Хоггинс несколько мгновений просматривал контракт, но разорвал его, как только выяснилось, что тот длиннее отрезка времени, в течение которого он может сохранять сосредоточенность.

— Дермот подписал эту е****ю фигню, когда сама книга была для него только е****м хобби.

— Он писал ее, чтобы подарить нашему больному старику. Упокой Господь его душу.

— Писал ее в память о лучших деньках нашего папаши.

— Дермот не подписывал никаких е****х контрактов о том, что случилось в прошлом е****м году.

— Мы нанесли небольшой Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже визит к вашему печатнику, мистеру Спрэту. Он просветил нас насчет экономики.

Посыпалось конфетти, получившееся из контракта. Мозза наклонился ко мне так близко, что я мог обонять его обед.

— Вроде бы вы нарыли целую кучу деньжат братьев Хоггинсов, а?

— Я уверен, мы можем согласиться на, гм-гм, такую схему денежных поступлений, которая…

Встрял Эдди:

— Определимся в три.

Я притворно вздрогнул.

— В три тысячи фунтов? Парни, я не думаю…

— Не прикидывайтесь дурачком. — Мозза ущипнул меня за щеку. — В три — часа. Завтра. В вашем офисе.

Выбора не было.

— Возможно, завершая эту нашу встречу, мы могли бы… э-э… обсудить предварительную Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже сумму, в качестве основы для… дальнейших переговоров.

— Без базара. Какую сумму мы только что обсуждали, Мозза?

— Пятьдесят тонн — это вроде разумно.

На сей раз мой болезненный крик был непритворным:

— Пятьдесят тысяч фунтов?!

— Для начала.

Мой кишечник пузырился, напрягался и боролся.

— Я что, по-вашему, держу такие деньги в коробках из-под обуви? — Я повысил голос, пытаясь изобразить Грязного Гарри, но куда больше напоминал шепелявого Бэггинса.[127]

— Надеюсь, где-то вы их держите, дедуля.

— Наличными.

— Никаких кредиток. Никаких чеков.

— Никаких обещаний. Никаких отсрочек.

— Старыми добрыми деньгами. Коробка из-под обуви вполне пойдет.

— Джентльмены, я счастлив выплатить оговоренную компенсацию, но закон…

Джарвис свистнул Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже сквозь зубы.

— Поможет ли закон такому старику, как вы, Тимоти, подняться после множественных переломов позвоночника?

Эдди:

— В таком возрасте людишки не поднимаются. Они рассыпаются как труха.

Я боролся изо всех сил, но мой сфинктер больше мне не принадлежал, и разразилась канонада. Позабавило это их или сделало снисходительными, но унизительное мое поражение мучители восприняли сочувственно. Кто-то из них дернул цепочку смыва.

— Завтра в три.

«Кавендиш-Редукс» отошел на второй план. Громилы направились на выход, переступая через мою поверженную дверь. Эдди обернулся для последнего слова.

— В книге Дермота есть один чудный маленький абзац. О должниках-неплательщиках.

Любопытного читателя Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже я отсылаю к странице 244 «Удара кастетом», который можно купить в ближайшем книжном магазине. На полный желудок читать не рекомендуется.

За окнами моего офиса на Хеймаркете крались и мчались такси, а внутри, в заповедном моем убежище, миссис Лэтем, позвякивая сережками а-ля Нефертити (мой подарок по случаю десятилетия работы в «Издательстве Кавендиша», я нашел их в мусорном ведре магазина сувениров при Британском музее), трясла головой — нет, нет, нет.

— А я говорю вам, мистер Кавендиш, что не могу найти вам пятидесяти тысяч фунтов к трем часам пополудни. Я и пяти тысяч не могу найти. Все до пенни, что было выручено «Ударом», уже Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже перечислено в уплату давних долгов.

— А нам никто ничего не должен?

— С получением по счетам у меня всегда все в порядке, разве не так, мистер Кавендиш?

Отчаяние заставляет меня пресмыкаться.

— Сейчас эпоха свободного кредита!

— Сейчас эпоха кредитных ограничений, мистер Кавендиш.

Я удалился к себе в кабинет, налил виски и запил им пару сердечных таблеток, прежде чем повторить на старинном своем глобусе последнее путешествие капитана Кука.[128]Миссис Лэтем принесла почту и удалилась, не сказав ни слова. Счета, рекламная макулатура и бандероль, адресованная «Для передачи прозорливому редактору «Удара кастетом»», внутри которой обнаружилась рукопись, озаглавленная «Периоды полураспада» — паршивое название для беллетристики, — с подзаголовком Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже «Первое расследование Луизы Рей». Еще никудышнее, Дама-автор, сомнительно именуемая Хилари В. Хаш, начала свое сопроводительное письмо со следующего: «Когда мне было девять лет, мама взяла меня с собой в Лурд,[129]где мы помолились о моем избавлении от энуреза. Вообразите себе мое изумление, когда той ночью мне явилась не святая Бернадетта, но Ален-Фурнье».[130]

Явно сбрендила. Я бросил письмо на поднос «Срочно» и включил свой мощный новый компьютер с невесть сколькими гигабайтами памяти, чтобы поиграть в «Сапера». Дважды взрывался и звонил в «Сотби», чтобы предложить для аукциона личный письменный стол Чарльза Диккенса, оригинальный и аутентичный, по стартовой цене в шестьдесят Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже тысяч. Очаровательная оценщица по имени Кирпал Сингх выразила мне сочувствие — письменный стол романиста давно уже числится за домом-музеем Диккенса — и понадеялась, что меня не обобрали чересчур уж болезненно. Должен признаться, я плохо теперь помню все свои хитроумные замыслы. Потом я позвонил Элиоту Маккласки и спросил, как поживают его замечательные детки.

— Превосходно, благодарю вас.

Он спросил, как продвигается мой замечательный бизнес. Я попросил о займе в восемьдесят тысяч фунтов. Он начал с глубокомысленного «Право же…». Я снизил потолок до шестидесяти. Элиот указал, что мои кредитные поступления, связанные с производительностью, все еще ограничены двенадцатимесячным горизонтом, прежде чем изменение Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже их размеров станет осуществимым. О, я скучаю по тем дням, когда все они хохотали как гиены, посылали тебя к черту и бросали трубку. Я проследил по своему глобусу путешествие Магеллана,[131]тоскуя по такому веку, когда новое начало отстояло не дальше, чем очередной парусник, покидающий Дептфорд. Поскольку вся моя гордость уже висела клочьями, я позвонил мадам X. У той была пора послеполуденного накачивания виски. Я объяснил всю серьезность моего положения. Она захохотала как гиена, послала меня к черту и бросила трубку. Я продолжал вертеть глобус. Все вертел и вертел глобус.

Когда я ступил за порог своего кабинета, миссис Лэтем Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже выкатила на меня глаза, как коршун, увидевший кролика.

— Нет, только не к ростовщикам, мистер Кавендиш. Дело просто того не стоит.

— Не бойтесь, миссис Лэтем, я всего лишь собираюсь навестить единственного человека в этом мире, который верит мне, будь то вёдро или ненастье.

«Голос крови не заглушить», — напомнил я своему отражению в лифте, прежде чем проткнуть себе ладонь спицей своего складного зонтика.

— О Люциферовы яйца, только не ты. Слушай, давай-ка просто исчезни и оставь нас в покое.

Мой брат свирепо уставился на меня поверх бассейна, когда я вошел в его патио. Насколько мне известно, Денхольм никогда в своем бассейне не Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже плавает, но каждую неделю все равно его хлорирует и все такое, даже в самую мерзкую морось. В тот день он вылавливал из него листья большой сетью на шесте.

— Я не одолжу тебе ни единого чертова фартинга, пока ты не вернешь того, что занял в последний раз. Почему это я всегда должен подавать тебе милостыню? Нет. Не отвечай. — Денхольм зачерпнул из сети пригоршню промокших листьев. — Просто залезай обратно в свое такси и уматывай. По-хорошему я буду просить только раз.

— Как Жоржетта? — спросил я, стряхивая тлей с лепестков увядшей розы.

— Жоржетта уверенно и устойчиво продолжает выживать из ума. Тебя ведь это ни Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже на грош не трогает, когда тебе не нужны деньги.

Я смотрел на червя, вползавшего обратно в землю, и хотел оказаться на его месте.

— Денни, я слегка впутался в скверную историю. Связался не с теми парнями. Если я не раздобуду где-нибудь шестьдесят тысяч фунтов, меня отделают до полусмерти.

— Попроси их заснять это для нас на видео.

— Я не шучу, Денхольм.

— Я тоже не шучу! Значит, ты боишься, что тебе перешибут хребет. И что с того? Почему это должно меня как-то касаться?

— Мы же братья! Есть у тебя совесть или нет?

— Я тридцать лет сидел в правлении коммерческого Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже банка.

Платан с ампутированными ветвями ронял некогда зеленую листву, как отчаявшиеся люди отказываются от некогда непоколебимых решений.

— Помоги, Денни. Пожалуйста. Тридцати тысяч для начала хватило бы.

Я надавил слишком сильно.

— Пропади оно все пропадом, Тим, мой банк лопнул! Всю нашу кровь до последней капли высосали эти кровопийцы Ллойда! Раньше такие денежки мне предоставляли по одному мановению, но те дни прошли! Прошли, как не было! Наш дом заложен и перезаложен — дважды! Я — поверженный великан, ты — поверженный карлик… У тебя, во всяком случае, есть эта чертова книга, которая разлетается как горячие пирожки, куда ни плюнь!

Мое лицо выразило то, для Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже чего у меня не находилось слов.

— О боже, ну ты и болван! Какой график выплат?

Я взглянул на часы.

— Сегодня в три.

— Забудь об этом. — Денхольм положил свою сеть. — Объявляй о банкротстве. Рейнард подготовит для тебя все бумаги, он хороший человек. Горькая пилюля, мне ли не знать, но всем кредиторам придется от тебя отстать. Закон ясно говорит…

— Закон? Все, что мои кредиторы знают о законе, — это как корячиться над парашей в переполненной камере.

— Тогда тебе надо где-нибудь залечь.

— Они очень, очень хорошо знают все места, где можно залечь.

— Уверен, что не за пределами шоссе «эм-двадцать пять Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже». Остановись у друзей.

У друзей? Я вычеркнул тех, кому должен был деньги, умерших, исчезнувших в кроличьей норе времени, и остался с…

Денхольм сделал окончательное предложение:

— Я не могу одолжить тебе денег. У меня их нет. Но за услугу-другую мне должны предоставить удобное местечко, где ты, наверно, сможешь на какое-то время залечь.

Храм Крысиного Короля. Ковчег Бога Сажи. Сфинктер Гадеса. Да, вокзал Кингз-Кросс, где, согласно «Удару кастетом», отсос стоит всего пять фунтов — в любой из трех дальних левых кабинок подземного мужского туалета, круглосуточно. Я позвонил миссис Лэтем, объяснил, что на три недели уезжаю в Прагу, встречаться с Вацлавом Гавелом Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже[132]— ложь, последствия которой прицепились ко мне как лишай. Миссис Лэтем пожелала мне счастливого пути. Она справится с Хоггинсами. Миссис Лэтем совладала бы и с десятью казнями египетскими. Я недостоин ее, знаю. Часто недоумеваю, почему она остается в «Издательстве Кавендиша». Во всяком случае, не из-за тех денег, что я ей плачу.

Я изучал множество билетов разного вида в автомате: дневной в две стороны с плацкартой, дешевый дневной в одну сторону без плацкарты и т. д., и т. п., но какой, о, какой же нужен мне? Чей-то палец дотронулся до моего плеча, и я, вообразив в нем угрозу Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже, отпрыгнул на целую милю — это была всего лишь старушка, хотевшая дать мне совет: мол, билеты в оба конца дешевле, чем в один. Подумал было, что она выжила из ума, но, побейте камнями чертовых ворон, так оно и было. Я стал так и этак совать в автомат банкноту: сначала головой нашего монарха вверх, потом вниз, потом передом, потом задом, но всякий раз он выплевывал ее обратно.

Так что я встал в хвост очереди к неавтоматизированной билетной кассе. Передо мной стояли тридцать один человек, да-да, я всех пересчитал. Продавщицы билетов выходили из-за своих прилавков и возвращались, когда им заблагорассудится. Закольцованная реклама Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже призывала меня вкладывать деньги в строительство эскалатора. Наконец, наконец-то подошла моя очередь.

— Здравствуйте, мне нужен билет в Эд… в Эдинбург.

Кассирша игралась со своими здоровенными этническими кольцами-серьгами.

— На когда?

— Как можно скорее.

— На сёдня?

— «Как можно скорее» обычно подразумевает «сегодня», да.

— Я не продаю билетов на сёдня. Они там, в других 'кошках. Эта 'кошка то'ка для заранее.

— Но вон тот красный мигающий указатель направлен именно на ваше окно.

— Не бывает. Проходить надо, быстро. Задерживаете очередь.

— Нет, тот чертов знак указывает именно на ваше окно! Я отстоял в очереди двадцать минут!

Она впервые глянула Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже на меня с интересом.

— Хотите, чтобы я для вас изменила правила?

От гнева Тимоти Кавендиш заискрил, словно вилки в микроволновке.

— Я хочу, чтобы вы поскорее эволюционировали в разумное существо и продали мне билет в Эд.

— Я не терплю, когда ко мне обращаются в таком тоне.

— Я — чертов клиент! Это я не потерплю такого обращения! Позовите своего главного!

— Я сама себе главная.

Ворча проклятие из какой-то исландской саги, я вернул себе место во главе очереди.

— Э! — возопил некий панкер, чья прическа выглядела так, словно из черепа у него торчали гвозди. — Здесь же гребаная очередь!

Никогда не извиняйтесь, советует Ллойд Джордж.[133]Скажите Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже это снова, только еще грубее.

— Знаю, что здесь «гребаная» очередь! Один раз я уже в ней отстоял и не собираюсь стоять снова только потому, что эта Нина Симон[134]не продает мне чертов билет!

Подбежал цветной йети в нелепо сидящей на нем форме.

— Что за шум?

— Этот старик полагает, что его необъятный живот дает ему право лезть без очереди, — сказал скинхед, — и отпускать грязные расистские замечания в адрес вот этой дамы афро-карибского происхождения в окне предварительной продажи билетов.

Я не мог поверить своим ушам.

— Слушайте, приятель, — обратился ко мне йети со снисходительностью, приберегаемой для калек и престарелых, — в нашей Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже стране очереди существуют для того, чтобы все было по справедливости, ясно? А если вам это не нравится, вам следует вернуться туда, откуда вы явились, поняли?

— Я что, похож на чертова египтянина? Похож? Я знаю, что здесь очередь! Откуда? Потому что я в ней отстоял, так что…

— Этот джентльмен заявляет, что вы не стояли.

— Вот он? А он по-прежнему будет «джентльменом», когда станет карябать «Приют для попрошаек» на том доме, где вам выделили квартиру?

Его глазные яблоки так и выкатились, вполне серьезно.

— Транспортная комиссия может вас отсюда вытолкать, или же становитесь в эту очередь, как член цивилизованного Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже общества. По мне, хорошо и то и другое. А вот когда лезут без очереди, это не по мне.

— Но если я буду стоять в ней снова, то опоздаю на свой поезд!

— Совершенно, — провозгласил он, — поделом!

Я воззвал к тем, кто стоял позади этого двойника Сида Роттена.[135]Может быть, они видели меня в очереди, может быть, нет, но все избегали взглянуть мне в глаза. Англия пошла к чертям, да-да, к чертям, к собачьим чертям.

Прошло больше часа, прежде чем Лондон сдвинулся к югу, забирая с собой Проклятие Братьев Хоггинсов. Грязный поезд забили пассажиры из пригородов, эти несчастные души, дважды в день Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже участвующие в лотерее обветшалых железных дорог Британии. Самолеты, ожидая разрешения на посадку, кружили над Хитроу так же плотно, как летом комары над лужей. Слишком много гноя в этом чертовом городе.

И все же. Путешествие началось, я испытывал возбуждение и позволил себе забыть об осторожности. В книге, которую я когда-то издал и которая называлась «Правдивые воспоминания магистрата северных территорий», утверждается, что в голубизне тихоокеанских вод жертвам акул является притупляющее видение, будто они ускользнули и вся опасность миновала, как раз в тот момент, когда они перемалываются в раструбе, полном зубов. Я, Тимоти Кавендиш, был тем пловцом, наблюдавшим, как Лондон укатывает Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже прочь — да, Лондон, ты не город, но лукавый телеведущий в парике, ты и твои многоквартирные дома, населенные сомалийцами; виадуки Кингдома Брюнеля;[136]твои потоки лиц без постоянной работы; твои залежи облепленных сажей кирпичей и замызганных грязью костей докторов Ди, Криппена[137]и проч.; твои душные стеклянные офисы, где цветы юности, ожесточаясь, превращаются в престарелые кактусы, подобно моему скупердяю-братцу.

Приподнял свою уродливую голову Эссекс. Когда я, сын делающего карьеру работника муниципалитета, получал стипендию, обучаясь в местной средней классической школе, это графство было синонимом свободы, успеха и Кембриджа. А теперь поглядите-ка. Торговые ряды и новоявленные поместья продолжают наступать на нашу древнюю Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже землю. Ветер с Северного моря хватает зубами живописные облака и утаскивает их к Центральным графствам. Наконец-то началась собственно сельская местность. Здесь некогда жила кузина моей матери, у ее семьи был большой дом, а теперь, по-моему, в поисках лучшей жизни они подались в Виннипег. Вон там! Там, в тени вон того склада, когда-то стоял ряд ореховых деревьев, где мы с Пипом Оксом — моим однокашником, в тринадцать лет погибшим под колесами нефтеналивной цистерны, — смолили однажды летом каноэ, в котором плавали по Сэю. Колюшки в банках. А вон там, правее, мы разводили костер у той вот излучины и Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже готовили бобы и картофелины, завернув их в серебряную фольгу! Вернуться туда, о, вернуться бы! Неужели я получу лишь возможность мимолетного взгляда? Неогороженные, невзрачные поля. Эссекс теперь и есть Виннипег. Повсюду щетинится горелая трава, и воздух пропах хрустящими ломтиками бекона. Меня захватили другие грезы, и мы миновали Сэффрон-Уолден, когда поезд, вдруг дернувшись, остановился.

— Гм… — прозвучало по трансляции. — Джон, эта штука включена? Джон, какую нажимать кнопку? — Кашель. — Железные дороги Южного направления сожалеют, что данный состав сделает непредусмотренную расписанием остановку на следующей станции из-за… отсутствия машиниста. Работники железных дорог Южного направления заверяют вас, — (на заднем плане я отчетливо слышал хихиканье Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже!), — что жаждут восстановить наш обычно превосходный уровень сервиса.

Гнев пассажиров цепной реакцией распространился по всем купе, хотя в наше время преступления совершаются не преступниками, удобно оказывающимися у вас под рукой, но безымянными исполнителями, недоступными посягательствам толпы, в лондонских постмодернистских штаб-квартирах из стекла и стали. К тому же половину толпы образуют совладельцы того, что они расколотили бы на атомы.

Так что как сидели мы, так и сидели. Я жалел, что не захватил с собой чего-нибудь почитать. По крайней мере, у меня было место, и я не уступил бы его даже Хелен Келлер.[138]Вечер был лимонно-синим. Тени по сторонам Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже пути делались монолитными. Ежедневные ездоки в город и обратно звонили своим домашним по мобильнику. Я задумался, откуда хитроумный австралийский магистрат мог знать, что вспыхивает в сознании пожираемого акулой. Мимо проносились удачливые экспрессы, в которых машинисты не отсутствовали. Я открыл свой портфель, чтобы достать кулек с ирисками Вернера, но вместо этого извлек «Периоды полураспада: Первое расследование Луизы Рей». Пролистал первые несколько страниц. Книга была бы лучше, не будь Хилари В. Хаш такой чересчур — чур меня! — вычурно умненькой. Она разбила ее на аккуратные маленькие главки, явно имея в виду сценарий для Голливуда. В динамиках зашипели помехи от статического электричества:

— Сообщение Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже для пассажиров. Железные дороги Южного направления сожалеют, что, поскольку подходящий машинист для данного поезда не может быть найден, мы проследуем до станции Литтл-Честерфорд, откуда дополнительный вагон отвезет пассажиров до Кембриджа. Тем, у кого есть такая возможность, мы рекомендуем избрать альтернативный транспорт, поскольку дополнительный вагон не прибудет на станцию Литтл-Честерфорд (как звенело это название у меня в памяти!) в течение… неопределенного времени. С подробностями можно ознакомиться на нашем веб-сайте.

В сумерках поезд прополз уже милю. Нас одолевали летучие мыши и поднятый ветром мусор. Кто же вел поезд, если в нем не было машиниста?

Остановка, содрогание, двери открыты. Те Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже, что покрепче, устремились из поезда по пешеходному мостику, оставив меня и пару забракованных таксидермистом стариков ковылять за ними вслед со скоростью в четыре раза меньшей. Я тяжело поднялся по лестнице и остановился перевести дух. Вот где я оказался. На пешеходном мостике станции Литтл-Честерфорд. О боги, боги, из всех сельских станций это самая подходящая для робинзонады! Дорожка, ведшая через мост к старому дому Урсулы, все еще проходила по краю кукурузного поля. Ничего другого я не узнавал. Священный Амбар Самого Долгого Поцелуя стал «Главным клубом фитнесса» графства Эссекс. В ту ночь, во время подготовки к нашей первой сессии Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже, Урсула встретила меня в своем французистом «ситроене», правильно… на этом вот засыпанном гравием треугольнике, здесь. Какой же это богемный шик, думал Юный Тим, чтобы женщина встречала тебя в своем автомобиле! Я был Тутанхамоном в своей королевской барке, которую гребцы-нубийцы направляли к Храму Жертвоприношения. Урсула провезла меня несколько сот ярдов до Портового дома, в котором во времена Нового искусства обитал консул Скандивегии. Все там было в нашем распоряжении, пока ее отец с матерью в обществе Лоренса Даррелла[139]отдыхали, если память мне не изменяет, в Греции. («Если память мне не изменяет». Навязчивый куплетик.)

Сорок лет спустя лучи прожекторов служебных машин Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже на пристанционной стоянке высвечивали причудливое шествие на казнь вдоль поля, лежащего под паром в ожидании субсидий Евросоюза, вереницы длинноногих дядюшек и одного спасающегося бегством издателя в хлопающем на ветру плаще. Можно было бы подумать, что страна размером с Англию может с легкостью вместить все происходящее на нашем убогом веку, без особых наложений, — я имею в виду, что мы живем не в чертовом Люксембурге, — но нет, мы вновь и вновь пересекаем собственные свои старые следы, словно фигуристы. Портовый дом все еще стоял, изолированный от соседей изгородью из бирючин. Каким богатым казался он после хилого пригородного домика моих родителей! Когда-нибудь, так я обещал Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже, я буду жить в таком же доме. Еще одно обещание, которое я нарушил; но, по крайней мере, давал его я только себе.

Я шел по краю частного владения, вниз по подъездной дороге к дому. Вывеска гласила: «ОРЕХОВОЕ УЕДИНЕНИЕ» — ЗНАМЕНИТЫЕ ДОМА ДЛЯ ЗАСЛУЖЕННЫХ ЛЮДЕЙ В СЕРДЦЕ АНГЛИИ. На верхнем этаже горел свет. Мне представилась бездетная чета, слушающая радио. Старую дверь с витражным стеклом заменили чем-то более непроницаемым для взлома. На той неделе, отведенной на подготовку к экзаменам, я вошел сюда, полный готовности лишиться своей постыдной девственности, но был обуян таким священным ужасом перед своей Божественной Клеопатрой, так нервничал, у Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже меня были так выпучены глаза от виски ее отца и весь я был так неуклюж из-за зеленого своего возраста, что, в общем, предпочту набросить покров на ту неловкую ночь, даже с расстояния в сорок лет. Ладно, в сорок семь. Вот этот самый белолистный дуб стучал в окно Урсулы, когда я пытался исполнить то, что от меня ожидалось, много позже того, как еще оставалось приличным притворяться, будто я согреваюсь. У Урсулы в спальне, вон в той комнате, где горит сейчас электрическая свеча, звучала пластинка со Вторым фортепьянным концертом Рахманинова.[140]

По сей день не могу слушать Рахманинова без Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже содрогания.

Я знал: шансы на то, что Урсула по-прежнему живет в этом доме, равнялись нулю. В последний раз, когда я о ней слышал, она руководила новостным агентством в Лос-Анджелесе. Тем не менее я протиснулся через вечнозеленую изгородь и прижался носом к неосвещенному, незанавешенному окну столовой, пытаясь хоть что-то там разглядеть. В ту давнюю осеннюю ночь Урсула подала на стол шарик запеченного сыра на ломте ветчины, который, в свою очередь, возлежал на грудке цыпленка. Прямо вон там — прямо здесь. Я все еще ощущаю тот вкус. Я ощущаю тот вкус даже сейчас, когда пишу эти слова.

Вспышка!

Комната Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже озарилась от электрического светильника, оформленного в виде пучка ноготков, и внутрь вихрем ворвалась — по счастью для меня, спиной вперед — маленькая ведьмочка со спиралевидными рыжими кудрями. Через стекло я отчасти услышал, отчасти прочел по губам ее возглас: «Мама!» — и в комнату вошла мама с такими же вьющимися локонами. Поскольку это было достаточным доказательством того, что семья Урсулы давно покинула этот дом, я отступил в кусты — но повернулся снова и возобновил свои шпионские изыскания, потому что… ну, в общем, потому что je suis un homme solitaire.[141]Мама чинила сломанную метлу, а девочка сидела за столом, болтая ногами. Вошел взрослый человек-волк Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже, снял маску, и я, странным образом, но, полагаю, не столь уж и странным, его узнал — этот ведущий телевизионных новостей, один из племени, возглавлявшегося Феликсом Финчем. Джереми Имярек, с бровями Хитклифа,[142]с манерами терьера, ну, вы знаете этого типа. Он вынул из валлийского комода моток изоленты и присоединился к починке метлы. Потом в эту домашнюю гравюру вошла бабушка, и, будь я проклят раз, будь я проклят два, будь я, если на то пошло, проклят во веки веков, это была Урсула. Та самая Урсула, моя.

Живей, живее, пожилая леди! В моей памяти она не состарилась ни на день — что за визажист так поиздевался Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже над ее свежей прелестью? (Тот же издевался и над твоими чертами, старина Тимбо.) Она что-то говорила, и ее дочь и внучка сотрясались от смеха, и я сотрясался от смеха тоже… Что же? Что она сказала? Поведайте мне эту шутку! Она набивала красный чулок газетными шариками. Дьявольский хвост. Безопасной булавкой она прикрепила его к платью ведьмочки, и сердце мое, словно яйцо, раскололось о жесткое ребро воспоминания об университетском балу на Хэллоуин, и желток выплеснулся наружу — ведь тогда она тоже нарядилась дьяволицей, намазала лицо алой краской, и мы целовались всю ночь, просто целовались, а утром обнаружили кафе, куда Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже ходили строители, — там мы нашли крепкий чай с молоком в грязных кружках и столько яиц, что хватило бы набить, забить ими всю швейцарскую армию. Тосты и наперченные консервированные помидоры. Острый соус. Скажи честно, Кавендиш, был ли в твоей жизни хоть раз другой столь же восхитительный завтрак?

Я так опьянел от ностальгии, что принудил себя уйти оттуда, прежде чем сделаю глупость. Мерзкий голосок в нескольких футах от меня проговорил вот что:

— Не шевелись, а то выпотрошу и брошу в котел!

Был ли я потрясен? Нет, это был вертикальный чертов взлет на реактивных двигателях! По счастью, мой якобы потрошитель был Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже ни в коей мере не старше десяти лет, и зубья его цепочной пилы были картонными, но вот окровавленные бинты выглядели довольно устрашающе. Понизив голос, я сказал ему об этом. Он сморщился, на меня глядя.

— Ты что, приятель бабушки Урсулы?

— Когда-то, давным-давно я — да, дружил с нею.

— А ты кем будешь на вечеринке? Где твой костюм?

Надо было уходить. Я снова стал протискиваться сквозь вечнозеленую изгородь.

— Это и есть мой костюм.

Он стал ковырять в носу.

— Мертвяка, выкопанного из могилы?

— Очаровательно, но нет. Я пришел как Святочный Дух Прошлых Лет.[143]

— Но сейчас Хэллоуин, а не Рождество.

— Не может быть! — Я Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже хлопнул себя по лбу. — В самом деле?

— Да-а…

— Значит, я на десять месяцев опоздал! Это ужасно! Мне лучше поскорее вернуться, чтобы не обнаружили мое отсутствие, — а то я получу нагоняй!

Мальчик принял позу каратиста из мультика и замахнулся на меня своей цепочной пилой.

— Не так быстро, Зеленый Гоблин! Ты вторгся в чужие владения! Я сообщу о тебе в полицию!

Значит, война.

— Так ты, стало быть, доносчик? В эту игру можно играть вдвоем. Если ты расскажешь им обо мне, то я расскажу своему другу, Духу Будущих Святок, где ты живешь, и знаешь, что он с тобой сделает?

Этот поганец широко Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже раскрыл глаза, затряс головой, задрожал и заерзал.

— Когда твои домашние укроются одеялами и заснут в своих уютных кроватках, он проскользнет в дом и съест — твоего — щенка! — В моем желчном протоке быстро накапливался яд. — Он оставит его пушистый хвост у тебя под подушкой, и во всем обвинят тебя. Все твои маленькие приятели, увидев тебя на улице, будут кричать: «Пожиратель щенков!» Ты станешь старым, у тебя не будет друзей, и через пятьдесят лет ты умрешь, совсем одинокий, рождественским утром. Так что на твоем месте я никому даже не заикался бы о том, что ты меня видел.

Я протиснулся сквозь Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже изгородь, пока до него все полностью не дошло. Когда я направлялся по мостовой к станции, ветер донес его всхлипывания:

— Но ведь у меня и щенка-то нет…

Укрывшись за «Прайвит-ай», я сидел в кафе «Бодряк» при оздоровительном центре, хорошо наживавшемся на нас, выброшенных за борт. Отчасти я ожидал, что вот-вот появится разъяренная Урсула в сопровождении своего внука и местного полисмена. За севшими на мель биржевыми маклерами прибывали частные спасатели. Старый папаша Тимоти предлагает своим более молодым читателям вот какой совет, бесплатно включая его в стоимость данных мемуаров: устраивайтесь в этой жизни так, чтобы, когда на исходе ваших лет сломался Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже везущий вас поезд, у вас нашлась бы теплая и сухая машина и кто-то любящий за рулем — или нанятый, это неважно, — чтобы доставить вас домой.

Почтенного возраста вагон подали тремя скотчами позже. Почтенного возраста? Да нет, он был времен чертовых Эдуардов![144]Всю дорогу до Кембриджа мне пришлось терпеть студенческую болтовню. Проблемы с партнерами, садисты-лекторы, демонические соседи по дому, реальное телевидение — вот вам крест, я и понятия не имел, что у детей их возраста бывает такая гиперактивность. Когда наконец я попал на вокзал Кембриджа, то стал искать телефонную будку, чтобы позвонить в «Дом Авроры» и сказать Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже, чтобы не ждали меня до завтра, но первые два телефона были разбиты вандалами (и это в Кембридже!), и, только найдя третий, я посмотрел на адрес и увидел, что телефона Денхольм не записал. Отель для коммивояжеров я обнаружил рядом с прачечной. Не помню его названия, но еще в тамошней конторе понял, что в этом заведении и жестко стелют, и жестко спать, а первое мое впечатление, как всегда, подтвердилось. Я, однако, чертовски измотался, чтобы шляться в поисках чего-либо лучшего, да и бумажник мой слишком уж отощал. В номере оказались высокие окна со шторами, которых я не мог опустить, потому что роста во мне Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже — не двенадцать футов. Гранулы цвета хаки в ванне на самом деле были мышиными шариками, ручка душа осталась у меня в руке, а горячая вода оказалась чуть тепловатой. Я окурил номер сигарным дымом и лег на кровать, пытаясь вспомнить спальни всех тех, кого любил, по порядку, глядя назад через мутный телескоп времени. Принц Руперт со товарищи оставались хладны и безжизненны. Я чувствовал странное безразличие при мысли о том, что братья Хоггинсы могут разграбить мою квартиру в Пугни. Если «Удару кастетом» можно хоть в чем-то верить, то это, должно быть, оказалось бы пологими холмиками по сравнению с большинством взятых ими Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже высот. Несколько симпатичных первых изданий, но более ничего ценного. Мой телевизор сдох в ту ночь, когда Джордж Буш II захватил трон, и я так и не собрался его заменить. Мадам X. забрала весь свой антиквариат и фамильные вещицы. Я заказал тройную порцию скотча, позвонив в обслуживание номеров, — будь я проклят, если отправлюсь в бар, где клика торговцев хвастается баснословными бонусами. Когда тройное виски наконец появилось, то оказалось всего лишь скаредным двойным, о чем я и сказал. Похожий на хорька подросток всего лишь пожал плечами. Не извинился, просто пожал плечами. Я попросил его опустить шторы, но он глянул на них Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже и фыркнул:

— Я не достану!

Тогда, вместо чаевых, я одарил его ледяной фразой:

— Что ж, тогда все.

Выходя, он злобно пустил ветры. Я еще немного почитал рукопись «Периодов полураспада», но заснул сразу после того, как Руфус Сиксмит был найден убитым. В отчетливом сновидении я приглядывал за маленьким, нуждавшимся в защите мальчиком, который умолял меня позволить ему поиграть на автомате, из тех, что стоят в углах супермаркетов и куда надо опускать пятьдесят пенсов. Я согласился, но когда мальчик слез со стула, то превратился в Нэнси Рейган. Как было мне объясняться с его матерью?

Проснулся я в темноте, а рот Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже был словно залеплен «Суперклеем». В голове по неясной причине крутилась и зудела та оценка истории, что вынес ей Могучий Гиббон: «Все это лишь самую малость больше, чем перечень преступлений, глупостей и несчастий человечества». Вот вам пребывание Тимоти Кавендиша на Земле в тринадцати словах. Я вновь опроверг старые доводы, затем принялся опровергать доводы, которые никогда и не выдвигались. Курил сигару, пока в высоких окнах не появились проблески рассвета. Побрил свои брыла и подбородки. Внизу изнуренная уроженка Ольстера предлагала выбор из горелых или холодных тостов с мазками несоленого масла и джема цвета помады. Мне вспомнилось замечание Джейка Балоковски[145]о Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже Нормандии: Корнуолл, где есть что съесть.

На вокзале мои мытарства начались заново, как только я попытался получить возмещение за вчерашнюю прахом пошедшую поездку. Кассир из джунглей, чьи прыщи лопались у меня на глазах, оказался столь же непрошибаемым, как и его двойняшка с вокзала Кингз-Кросс. Корпорация выращивает их из одних и тех же племенных клеток. Давление у меня приблизилось к рекордной отметке.

— Что это значит, вчерашний билет теперь недействителен? Не по моей же вине накрылся тот чертов поезд!

— Но и не по нашей. Поезда обслуживает Южное направление. А мы, понимаете ли, занимаемся билетами.

— Тогда кому мне жаловаться?

— Ну, компания «Локомотивы Южного направления Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже» принадлежит холдинговой компании в Дюссельдорфе, которая принадлежит этой финской компании по производству мобильных телефонов, так что лучше бы вам обратиться к кому-нибудь в Хельсинки. Поблагодарите свою счастливую звезду, что поезд не сошел с рельсов. В наши дни это самое обычное дело.

Иной раз пушистый зайчик недоверия скрывается за поворотом настолько быстро, что гончая языка, которую так и не спустили с поводка, сгорает от возбуждения. Мчаться, как самая злющая дворняжка, чтобы успеть на ближайший поезд — и выяснить, что его отменили! Но, «по счастью», поезд, следовавший перед моим, опаздывал так сильно, что еще не отправился. Все места были заняты, и Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже мне пришлось втиснуться в трехдюймовую щель. Когда поезд тронулся, я потерял равновесие, но плотное человеческое месиво не дало мне упасть. Мы так и остались наполовину упавшими. Диагональными Людьми.

Все окраины Кембриджа ныне стали научными городками. Когда-то мы с Урсулой плавали на плоскодонке под этим причудливым мостом, где сейчас в кубоидах космическо-био-технологической эры высиживают человеческих клонов для сомнительных корейцев. Да, старение чертовски невыносимо! Те «я», которыми мы были, жаждут снова дышать воздухом этого мира, но смогут ли они хоть когда-либо выбраться из этих обызвествленных коконов? Да черта с два.

Деревья, скрюченные как ведьмы, горбились перед необъятным Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже небом. Наш поезд сделал непредусмотренную и неожиданную остановку посреди продуваемой ветрами вересковой пустоши. Сколько она продлилась, я не знаю. Мои часы застряли посреди предыдущей ночи. (Даже сегодня скучаю по своему «Ингерсоллу».) Черты окружавших меня пассажиров расплывались в нечто отчасти знакомое: агент по продаже недвижимости за моей спиной, болтавший по своему мобильнику, был, готов поклясться, капитаном моей хоккейной команды в шестом классе; мрачная женщина, что сидела двумя рядами дальше, погруженная в чтение «Праздника, который всегда с тобой»,[146]— разве это не та горгона из налоговой инспекции, что задала мне такого перцу несколько лет назад?

Наконец взвизгнули цепные дышла Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже, и поезд на малой скорости заковылял к следующей сельской станции, на шелушащейся вывеске которой значилось «Адлстроп». Сильно простуженный голос объявил:

— «Центральные поезда» сожалеют, что из-за аварии тормозной системы этот поезд сделает краткую остановку на этой — чхи! — станции. Пассажирам предписывается сойти здесь… и подождать подходящего поезда. — Мои товарищи по путешествию задыхались от негодования, стонали, изрыгали проклятия и трясли головами. — «Центральные поезда» приносят извинения за любые — чхи! — неудобства, которые это может вызвать, и заверяют вас, что мы прилагаем все силы, чтобы восстановить наши обычные стандарты превосходного — чхи!!! — обслуживания. Дай-ка мне платок, Джон.

Факт: поезда, что ходят в нашей стране Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже, строятся в Гамбурге или где-то еще, и когда немецкие инженеры испытывают поезда, предназначенные для Британии, они пользуются импортированными отрезками наших искореженных приватизированных путей, потому что поддерживаемые в приличном виде европейские железные дороги не могут обеспечить условий, нужных для испытаний. Кто на самом деле победил в этой чертовой войне? Мне следовало бы улепетывать от Хоггинсов на чертовой ходуле «пого».[147]

Я локтями проложил себе дорогу к неопрятному кафе, купил пирог со вкусом крема для обуви, и чай, где плавали пробчатые крошки, после чего стал подслушивать разговор пары коннозаводчиков с Шетландских островов. Уныние заставляет человека томиться по жизням, которых он никогда не вел. Зачем Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже ты посвятил свою жизнь книгам, Т. К.? Хлам, хлам, хлам! Мемуары — уже дрянь, но эта чертова беллетристика! Герой отправляется в путешествие, в городе появляется незнакомец, кто-то хочет чего-то, они этого либо добиваются, либо нет, воля одного роет яму воле другого… «Восхищайтесь мною, ибо я метафора».

Я осторожно пробирался к писсуару в пропахшем аммиаком мужском туалете, из которого какой-то шутник спер лампочку. Только-только расстегнул ширинку, как из тьмы возник голос:

— Эй, миста, огонька нейдется?

Успокаивая сердцебиение, я нашарил в кармане зажигалку. Щелчок ее вызвал из небытия некоего растафари с сигарой в толстых губах, стоящего Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже всего в нескольких дюймах от меня и освещенного, как это любит Хольбейн,[148]красным тлеющим угольком.

— Фпафиба, — шепнул мой черный Вергилий, опуская голову, чтобы погрузить кончик сигары в пламя.

— Да, кгхм, не за что, пожалуйста, — сказал я.

Его широкий и плоский нос дернулся.

— Ну, куда направляесси, друг?

Я проверил, на месте ли бумажник.

— В Эд… — И с места в карьер рванула безумная ложь. — Вернуть один роман. Библиотекарю, который там работает. Очень известный поэт. В университете. Рукопись у меня в сумке. Называется «Периоды полураспада».

От сигары растафари разило компостом. Никогда не могу угадать, о чем они на самом деле думают. Не то чтобы Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже я с кем-нибудь из них был по-настоящему знаком. Я не расист, но действительно считаю, что требуются целые поколения, дабы переплавить ингредиенты в так называемых плавильных котлах.

— Миста, — сказал мне растафари, — нада, — и меня передернуло, — попроб'ать.

Я повиновался этому предложению и затянулся его толстой, словно котях, сигарой. Черти собачьи!

— Что это за дрянь?

Где-то у основания своей глотки он издал звук, похожий на то, как раковина всасывает воду.

— Такого в стране Мальборо не растут.

Голова моя увеличилась во много сотен раз, в стиле «Алисы», и превратилась в многоэтажный гараж, где стоял тысяча и один блистательный «ситроен Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже».

— А ну-ка повтори, — велел Человек, Ранее Известный Как Тим Кавендиш.

Дальше ничего не помню вплоть до того момента, когда пришел в себя, снова сидя в поезде и недоумевая, кто замуровал мое купе мшистыми кирпичами.

— Теперь мы готовы заняться вами, мистер Кавендиш, — сказал мне лысый как колено очкарик.

Никого ни там, ни где-либо еще не было. Только уборщица, шедшая по пустому вагону и собиравшая в мешок разбросанный мусор. Я спустился на платформу. Холод вонзил свои когти в мою голую шею и стал отыскивать другие незащищенные места. Это что, снова Кингз-Кросс? Нет, это был унылый зимний Гданьск. Обуянный Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже паникой, я обнаружил, что при мне нет ни сумки, ни зонта. Я снова забрался в вагон и отыскал их на багажной полке. Казалось, за время сна все мои мышцы атрофировались. Снаружи я увидел багажную тележку, которую катил Модильяни.[149]Что это за чертово место?

— Тыпар Эддун, — отвечал Модильяни.

Это что, по-турецки? В мозгу моем родилось следующее предположение: на станции Адлстроп остановился трансъевропейский экспресс, я сел на него и проспал всю дорогу до стамбульского вокзала. Протухли мозги, вот и все. Мне нужен был ясный знак, по-английски.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЭД.

Слава богу, путешествие мое почти окончилось. Когда это Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже я в последний раз забирался так далеко на север? Никогда, вот когда. Я глотнул холодного воздуха, чтобы подавить внезапный позыв ко рвоте, — правильно, Тим, проглоти-ка это. Оскорбленный желудок выдает причины своего неудовольствия, и передо мной вспыхнула сигара растафари. Вокзал был окрашен во все оттенки черного. Я свернул за угол и обнаружил над выходом два светящихся циферблата, но часы с разным временем хуже, чем полное их отсутствие. Никакой смотритель у выхода не пожелал проверить мой непомерно дорогой билет, и я почувствовал себя обманутым. Снаружи вдоль края тротуара проползали поджидающие седоков такси, там и сям виднелись помаргивающие окна, а Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже из паба по ту сторону канала доносилась музыка, то усиливаясь, то утихая.

— Мелочь есть? — спросил, нет, потребовал, нет, выдвинул обвинение жалкий тип, закутанный в одеяло.

Его нос, брови и губы были так истыканы разными скобяными штуковинами, что мощный электромагнит разорвал бы его лицо в клочья за единый проход. Как такие люди минуют металлоискатели в аэропортах?

— Так есть мелочь?

Я увидел себя его глазами — слабосильного старикашку, поздней ночью оказавшегося в недружелюбном городе. Почуяв мою уязвимость, тип стал подниматься на ноги. Невидимый страж взял меня за локоть и отвел к стоянке такси.

Такси, казалось, на протяжении миниатюрной вечности колесило все Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже по тем же окрестностям. Некий певец под бренчание гитары завывал о том, как все, что умирает, когда-нибудь да возвращается. (Боже упаси — вспомни обезьянью лапку!)[150]Голова водителя была слишком, слишком огромной для его плеч, он, должно быть, страдал слоновьей болезнью, но когда он обернулся, я разглядел его тюрбан. Водитель скорбел о недалекости своей клиентуры.

— Вечно они говорят: «Спорим, там, откуда ты приехал, никогда не бывало так холодно, а?» — и вечно мне приходится отвечать: «Пальцем в небо, приятель. Ты, видно, никогда не бывал в Манчестере в феврале».

— Вы же знаете дорогу в «Дом Авроры», правда? — спросил я.

— Слушай, мы уже приехали, — отвечал сикх Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже. Узкий подъездной путь упирался в импозантное здание неопределенных размеров, явно выстроенное в эдвардианскую эпоху. — Жизнь адская, будто в Ровно.

— Никогда не слыхал о таком месте.

Он посмотрел на меня в недоумении, потом повторил:

— Шестнадцать — фунтов — ровно.


documentazmtcwv.html
documentazmtkhd.html
documentazmtrrl.html
documentazmtzbt.html
documentazmugmb.html
Документ Страшный Суд Тимоти Кавендиша. Однажды, в светлых еще сумерках, четыре, пять, нет, о боже